«Если бы не мой ребенок, наверное, я бы не была здесь, где я есть сейчас. Моя жизнь не сложилась бы так, как она сложилась», — сказала Алина. Ей 48 лет, она психотерапевтка. Рядом сидит Люкс, который изменил ее сильнее, чем Алина могла предположить, став мамой 20 ноября 2003 года.

Эта история — часть кампании Everybody Loves Somebody о реальных людях из Украины, Молдовы, Армении и их любви, которая просто есть.

Когда Люкс еще не понял, что он Люкс

«Мой ребенок с очень маленького возраста сильно отличался от других детей. Я это видела. Мне было непросто, — поделилась Алина. — С другой стороны, я считаю, что из моего материнства выросли обе мои профессии: и консультантки по грудному вскармливанию, и психотерапевтки. Моя жизнь повернулась на 180 градусов».

Люкс в детстве был таким ребенком, которому можно было дать игрушку — и он сидел, играл. Очень спокойный, очень погруженный в свой мир. Однако, не все было так просто: «Если он что-то решил, ему что-то надо — не важно, какие у меня намерения, насколько мне надо в другую сторону. Ему надо так. И мы тут все можем разбиться, но будет так, как он решил. Если он не хочет учиться или ему что-то не интересно, он не будет это делать, даже если это всем вокруг очень надо».

Сам Люкс о своем детстве говорит скупо, потому что помнит плохо. Ему приходилось справляться и с нейроотличностью, и с изучением собственной гендерной идентичности: «Я почему-то знал с детства… Не хочу тусить с девочками. Почему так происходило, для меня никогда особого вопроса не было, наверное, пока у меня не начался пубертат в 12 лет. После этого что-то начало ломаться. Я то пытался вписаться, то выделялся. Я понимал, что что-то меня беспокоило, а что — непонятно было. И я замечал, что девочки вокруг меня — они другие. А я все так же чувствую себя ближе к мальчикам. Странно».

Страх, вина и автономия

Точного момента, когда все изменилось, нет ни у кого из них. Алина говорит: наверное, лет в 15–16. Люкс пожимает плечами: примерно так. Не было одного внезапного разговора за столом. Сначала все складывалось из намеков, из диалогов о «вот я так чувствую».

Люкс вспоминает день, когда решил сказать маме, к какому выводу пришел: «Я нервничал для галочки. Потому что я знал, что все нервничают». Он знал, что мама примет, потому что доверие между ними выстраивалось задолго до этого.

Однако, Алине все равно было сложно:

«Не надо думать, что моя реакция была очень спокойная, взвешенная, рассудительная. Нет. У меня был очень долгий процесс отрицания. Мне казалось, что это временное, что это просто какие-то подростковые загоны. И по-честному, наверное, достаточно длительное время у меня было много чувства вины, материнской вины. Мне казалось, что я в чем-то виновата, что я что-то не доделала, что я что-то делаю неправильно. И что это вот результат моего неправильного поведения».

Кроме того, Алина чувствовала страх. Не за себя и «что люди скажут», нет:

«Я очень боялась за то, как сложится жизнь моего ребенка. Потому что я понимаю, что трансгендерность — это не совсем то, что спокойно воспринимается в обществе. И это процесс, который требует адаптации. Причем адаптации как ребенка моего, так и всей нашей семьи».

Ей потребовалось время, чтобы пройти путь принятия. Она много разговаривала с подругой-специалисткой, участвовала в родительских конференциях, читала, сталкивалась с ЛГБТ-людьми все чаще — и как мама, и потом уже как терапевтка. Но если честно, говорит она, настоящим переломом стало не это:

«Много сложностей было связано с ментальным здоровьем. Причем и моим, и ребенка. Мне стало легче, когда я разобралась со своим. Просто появилось больше сил. И когда я стала что-то понимать про ментальное здоровье ребенка, мне стало понятнее, что с ним делать».

Для Люкса этот период тоже был не только об идентичности. Он проживал то, с чем сталкиваются все люди — желанием поскорее повзрослеть и тревогой, которая неизменно отбрасывает тень: «Мне было страшно стать взрослым. У меня был вот этот подростковый импульс. Ты делаешь какие-то взрослые вещи, но ты все еще ребенок».

В какой-то момент Алина поняла: чем больше она старается, тем меньше толку. «Количество моих усилий никак не коррелирует с результатом. Если я бьюсь об стену очень интенсивно — результата все равно нет». Тогда она остановилась. И переформулировала для себя задачу: «Когда я поняла, что задача родителя — это сделать ребенка автономным, все изменилось. От того, что я буду все время ходить вокруг него, как будто у меня в руках хрустальная ваза, ему это не будет помогать. Поэтому все мое дальнейшее поведение было связано с одним: я помогаю ребенку становиться автономнее. Или не помогаю».

И постепенно что-то начало меняться. Друзья Люкса начали приходить. Разные люди, разные истории.

«Все друзья, которые есть у моего ребенка, побывали у нас дома в разных вариациях. Я никогда не вдавалась в подробности, насколько это близкие люди, какие между ними отношения. Хочет ребенок рассказать — рассказывает. Не хочет — не рассказывает. Для меня как мамы это было очень здорово. Разные люди из сообщества моего ребенка совершенно спокойно приходят к нам домой, ничего не стесняются, представляются какими хотят именами, просят называть каким-то определенным местоимением. Нет такого, что я же мама, со мной надо как-то по-особенному разговаривать. Нет, у нас были очень такие горизонтальные отношения, равные. Мне это очень нравилось».

Полное принятие, говорит Алина, пришло примерно два года назад. Она не помнит точного дня — просто в какой-то момент поняла, что больше не думает о том, что сделала что-то не так, и переживать, что ее ребенок не найдёт своё место. Это заняло много времени.

«Мне повезло»

Сегодня Алина и Люкс — двое взрослых, которые ищут друг у друга помощи и поддержки.

Женщина говорит, что завидует себе в этом месте: «Не у многих родителей с ребенком в возрасте около 20 лет такие отношения, как у меня с моим. Мы не ругаемся особо, мы не выясняем отношения, мы соблюдаем границы друг друга, мы умеем договариваться, и мы хорошо друг друга понимаем».

«Для меня просто очень важно, что у меня хорошая мама, что у меня очень добрая мама, — говорит Люкс. — Я знаю, что не у всех родитель понимающий, пытается проникнуться тем, что тебе интересно, помочь с этим. Чем старше я становлюсь, тем больше мне хочется быть похожим на маму — именно потому что я вижу в тебе не просто маму, я вижу в тебе просто успешного человека, женщину. И для меня это очень важно. Для меня очень важно быть таким же успешным, как моя мама, когда-нибудь. И потом, если что, помогать моей маме».

Для Алины же самое важное — это то, что первым человеком, к которому придет ее ребенок, будет она: «Возможно, не единственный, но я точно знаю, что первый. И он не побоится задать мне любой вопрос и попросить любую помощь. Даже если предполагает, что я могу отказать — такое тоже случается. Я знаю, что ребенок это выдержит, и это не станет моментом того, что у нас нарушится доверие».

Человек, которого вы родили

Под конец разговора Алина обращается не к камере, не к интервьюеру и даже не к сыну. Она говорит как будто кому-то конкретному — родителю, который сейчас сидит и не знает, что делать с тем, что узнал о своем ребенке:

«Если ваш ребенок вам признался, или вы задумывались о том, что может быть такая ситуация с вашим ребенком — попробуйте себе представить, насколько ему страшно вам об этом говорить, если вы радикально настроены.

Второй момент: попробуйте себе представить, что это не решится. И ваше отношение к этой ситуации сильно может повлиять на ваши отношения с ребенком на всю оставшуюся жизнь. А это тот человек, которого вы родили.

Представьте себе, что если ваш ребенок не может вам такую важную и чувствительную часть своей жизни принести и рассказать — он вряд ли будет с вами делиться всеми остальными своими радостями и горестями жизни. И вы, скорее всего, потеряете контакт. А это просто ваш ребенок».